Про всенародную любовь
Половина топа скорбит по рано ушедшему, но уже появились и фуфуфушники: пел не так, выглядел глупо, и вообще, небось, сам виноват.
На самом деле, народу на Шатунова, как человека (да и певца), глубоко пофик. Они страдают по своей юности, которая прошла в завываниях про белые розы, по мальчикам и девочкам, с которыми так сладко целовались и обнимались в первый, второй, третий разы. Их мучает ностальгия по себе самим, таким щенячьи милым и нахальным. Жизнь прошла, а они и не заметили. Вернее, они не думали, что она прошла, они думали, что они еще огого, и все еще впереди,... но смерть вдруг явила себя.
Помню, когда мне было в районе 40, умер мой друг детства. Собственно, с этого самого детства я его никогда и не видела, его родители стали дипломатами, он с ними уехал в дальние дали, потом вернулся в Москву, стал козырным мальчиком. Жил сладко и благополучно, семьей себя не обременял, а потом раз - и умер. Сердце.
И так меня эта смерть потрясла, хотя, казалось бы, что он мне. Но когда смерть стучит первый раз, это впечатляет, да.
На самом деле, народу на Шатунова, как человека (да и певца), глубоко пофик. Они страдают по своей юности, которая прошла в завываниях про белые розы, по мальчикам и девочкам, с которыми так сладко целовались и обнимались в первый, второй, третий разы. Их мучает ностальгия по себе самим, таким щенячьи милым и нахальным. Жизнь прошла, а они и не заметили. Вернее, они не думали, что она прошла, они думали, что они еще огого, и все еще впереди,... но смерть вдруг явила себя.
Помню, когда мне было в районе 40, умер мой друг детства. Собственно, с этого самого детства я его никогда и не видела, его родители стали дипломатами, он с ними уехал в дальние дали, потом вернулся в Москву, стал козырным мальчиком. Жил сладко и благополучно, семьей себя не обременял, а потом раз - и умер. Сердце.
И так меня эта смерть потрясла, хотя, казалось бы, что он мне. Но когда смерть стучит первый раз, это впечатляет, да.